Если вы хотите с минимальными усилиями убедиться, как Петербург пышен и беден одновременно, отправляйтесь в ту часть города, что расположена между Разъезжей, Невским, Фонтанкой и Лиговкой.

Здесь пересекаются самые различные социальные потоки. Вокруг Невских бань на Марата бродят пьяные, вспыхивают беспричинные драки. Прав "сайгонский" поэт Евгений Вензель: "С Марата в Поварской: темно и криминально". У Владимирской церкви толпится "Русь уходящая": калики перехожие, затерявшиеся между Валаамом и Иерусалимом, нищая братия. Мимо, к специально охраняемому ресторану "Bella Leone" подъезжают нувориши в тяжелых немецких автомобилях. От "Невского Паласа" к пабам "Molly's и John Bull" движутся бодрые группы одинаковых американцев. Золотая молодежь берлинского пошиба стекается в "Fish Fabrique" и "Арт-клинику" на Пушкинскую, 10, где пока что дымит сигаретами многопалубный "Титаник" современных искусств, соединяющий старинное русское разгильдяйство, постсоветскую удачливость и аромат последней западной моды.

В сознании наших современников Петербург Достоевского - прежде всего кварталы вокруг Сенной площади. Однако пространство, описываемое нами, заслужило эту непарадную репутацию в той же степени. На углу Владимирского проспекта и Графского переулка Достоевский родился как писатель. В Гусевом переулке у Лиговки им написан "Подросток". На углу Кузнечного переулка и Ямской улицы находилась его последняя квартира - сейчас музей. Разночинные персонажи писателя были местными жителями: горько пьющие чиновники, молодые карьеристы, загулявшие купцы, несчастные сироты, чью невинность терзают убогие духом аристократы.

А начиналось все со служебной жилплощади, как мы бы сказали сегодня. В XVIII-начале XIX века здесь стояли поселки служителей дворцового ведомства: Поварской, Свечной, Кузнечный... Позже тон стало задавать патриархальное купечество, делившее кров со своими приказчиками. Всякий день после заутрени во Владимирской церкви спешили они по Чернышеву переулку к своим лавкам в Гостином и Апраксином дворах. В Щербаковом переулке селились степенные татары - половые и старьевщики. Свою печать на кварталы у Пяти углов накладывало соседство с Ямской частью, средоточием извозчичьих дворов - тогдашних таксопарков. Грязь, поражавшая даже видавших виды петербургских санитарных врачей, смрадные трактиры, удалой ямщицкий гудёж...

После долгого перерыва на русскую каторгу, солдатчину и германскую рулетку Достоевский снова поселился здесь, и застал уже другой город: "взрытая мостовая", "фасады со старого на новое, для шику, для характеристики". Но мало что переменилось на Владимирском и Загородном к началу нашего века: "Трактиры, вывески менял и «Пышные гробы - Шумилов-старший», все разночинно, наспех, как-нибудь" (Ахматова).

Впрочем, участок, прилегавший к Невскому, ко времени Александра III становится фешенебельным. Сюда из Адмиралтейской части подтягиваются сливки третьего сословия: врачи, адвокаты, литераторы. Кварталы застраиваются мощными, функциональными, прямо-таки парижскими домами. Модерн редок, но представителен: дом с башней на Загородном (он, собственно, и образует один из пяти углов), доходный дом графа Михаила Толстого на улице Рубинштейна.

Для тихих семейных прогулок этот район города никогда не годился. Исстари здесь процветала индустрия сомнительных развлечений, чему немало способствовала близость Николаевского вокзала. Провинциалы, наполнявшие привокзальные гостиницы, потерявшись в неуютной столице, предавались лихорадочному веселью; вокруг роились сильно поддающие работники прессы, биржевые "зайцы", спившиеся с круга армейские поручики. Дружное хоровое пение неслось из меблированных комнат "Пале-Рояль" на Пушкинской, через которые в разное время прошли и Федор Шаляпин, и Александр Грин, и основоположник нового русского балетоведения Аким Волынский. На Владимирской площади стоял трактир "У Да-выдки", где бражничали журналисты расположенных поблизости городских газет. Их осознанную слабость к пьянству ежевечерне оправдывала могучая фигура Александра Куприна, местного завсегдатая.

Невский между Фонтанкой и Лиговкой, как Тверская в нынешней Москве - витрина продажной любви. Как осы набрасывались невские гетеры на загулявших посетителей здешних кондитерских и ресторанов.

И советская власть оказалась не в силах наставить здешних жителей на путь истинный. Во времена нэпа во Владимирском клубе честный партиец продувал в железку достояние Республики, а ленинградская милиция так и не смогла выкурить жриц любви из гостиницы "Москва" на углу Владимирского и Невского.

Прошли годы. Стиляги стали клеить чувих на пересечении Литейного и Невского у магазина "ТЖ" (Треста жиров, со времен нэпа производившего и продававшего в СССР парфюмерию). Петербург Достоевского обернулся Ленинградом Довлатова. Здесь он жил, выгуливал фокстерьера, выпивал с приятелями, не радовался, но и не удивлялся окружающему.

В забегаловке "Сайгон", протянувшейся вдоль Владимирского, расцвели тогда все формы нелояльности. Тут клубились "поздние петербуржцы" от Михаила Шемякина до Евгения Рейна; здесь же толклись книжные жучки, балетоманы, уголовники, монархисты и бесчисленные девицы с филологическими наклонностями. Кафе "Эльф" служило центром хипповской "системы"; рядом, "на Маяке" , у метро находили спутниц горделивые кавказцы в длинных черных кожаных пальто. В "Жигулях" на Владимирском "братва" угощала отмотавших срок. В "Ольстере" на Марата собирались отказники - героические отцы приполярного сионизма.

Нигде в городе мгновения петербургской истории - старой, социалистической и постсоветской - не существуют в таком единстве, как между Невским и Пятью углами, между Достоевским и Довлатовым.

peterlife.ru