Ни вялое, валенком, брежневское время, ни холодком щекочущее время Сталина не затронуло исторического центра Петербурга: камнями уйкнуло на московское дно, кругами отдалось по архитектурным провинциям - а у нас чвакнуло и ушло в трясину.

Но, рабочею робою, торжествующею улыбкой наивного про ля, соц. габардином шаркнув по старорежимному шелку, уйдя прочь из старого города, советская эпоха выстроила себе Ленинград. (Какое счастье, что на ином фундаменте.) 

Есть улица, где размежевание Петербурга с Ленинградом наглядно, как школьный разрез осадочных пород. Хлопните у Сенной дверью "девятки", остановите хич-хай-керским "во!" такси, раздвиньте пасть складному велику "Салют" - и вперед, по Московскому проспекту. 

От высокомерного классицизма прошлого века вплоть до Фонтанки, от коммерческой эклектики и хиловатенького (здесь) модерна начала нашего века (до Обводного и возле "Электросилы") - пулей летите по четырехполоске сталинского Московского, вдоль колоннадных полукружий, высоких потолков, надежных кирпичей, гипсовых звездастых гирлянд, - с вылетом на взлетную полосу стеклянного сэндвича Пулково. С таким разбегом почему бы не взлететь вам? А вот не летится.

Вся сталинская эпоха вообще, и создавшая новый Ленинград, в частности, - это могучий разбег ("стальные руки - крылья и вместо сердца - пламенный мотор"), - и тяжкое проседание вместо взлета. Сплошная посадка. В зале ожидания - махания рук (а не крыл) на единодушных голосованиях.

Но кто однажды в единомыслии со страной совершал этот могучий разбег - тому вовек его не забыть. Не спорьте со стариками. У нас была великая эпоха. Вон стоит она, чуть тронутая белыми пластырями новых стеклопакетов, по всему Московскому району, жилому кладбищу обманутых надежд.

История в пикулевском стиле на Московском проспекте прикусывает бытописательский язычок. В Елизаветинский век была здесь Дорога в Саарскую мызу, далее - Царская першпектива, при Александре I (плешивом щеголе, враге труда) - Царскосельский проспект.

По Царскосельскому маршем шли, топорща усы, солдаты с русско-турецкой кампании: оркестр сплевывал с губ золотую медь, архитектор Стасов в уме отмечал место под будущее творение - Триумфальные ворота, литой чугун, дюжина парных колонн, в одной - витая лесенка с выходом наверх для обзора семечковой шелухи обывательских деревянных домишек. В мире до сих пор нет чугунного творения грандиознее. Воткните в нынешний Невский махину "Empire State Building" - получите ста-совский результат применительно к 1838 году. Да-с, rocпода, Петербург тогда был столицей и не такое себе позволял. Через семьдесят лет согнутся над кульманами верноподданные инженеры, вычерчивая по Высочайшему соизволению проект петербургского надземного ("возвышенного") метро, объединенных вокзалов, спрямленных проспектов...

Впрочем, это чересчур в сторону. Шли, стало быть, по Царскосельскому (сквозь? мимо?) будущих железных зеленых колонн, по мосту через Лиговский канал побившие турок усачи. С османской империей столкнутся они не раз, в 1878 г. проспект памятно переименуют в Забалканский (братушки-болгары, братание на Шипке и все такое). Далее... Далее - истории конец. Ибо какая может быть история у городских окраин, застав? Парк Победы был лесом. Улица Рощинская (производная от кущ и рощ) служила городской чертою. "Путеводитель по С.-Петербургу", школьная книжица начала века, в качестве основной достопримечательности нынешнего Московского указывает Татарские конебойни да Скотопригонный двор (вместе с бронзовыми клодтовыми быками, что акционированы ныне вместе с колбасным "Самсоном"). Ну да еще звенел восторженно в двунадесятые праздники близкий Новодевичий монастырь. Ничего более. Клио по Царскосельскому-Московскому-Забалканскому не бродила, предпочитая из центра мчать в тряской карете сразу в империю загородных резиденций.

Место было пусто. Вопрос был - когда и кто даст отмашку началу строительства.

Ах, когда б не война да не безвольный государь, принявший поражение сразу по обе стороны окопов, - быть Забалканскому проспекту новой, в art nouveau, Петроградской стороной. И оформляли бы дома со шпилями парадные площади там, где делает ручкой аникушинский Ильич. И на место аникушинских же тыловиков и солдат

на Площади Победы поставили б колонну россиянину победителю (а на колонне - ангел в простой солдатской шинели, с задумчивым лицом Николая, ну разве что бе; бородки...).

И Петербург прорубал бы пространства на юг, к Мое кве, где, будто предчувствуя слияние, уже строил вдол! Николаевской чугунки одностильные вокзальные павиль оны прилежный, но тоскливый архитектор Тон, вошед ший в память современных поколений лужковским хра мом Христа Спасителя. (И, кстати, скепсис - не ш поводу Тона, а слияния двух столиц - абсолютно неуме стен. Идеи застройки между двумя городами придержи вался и академик Лихачев... впрочем, мы опять в сторо ну, ударяясь в соблазн от социалистической прямоть Московского...)

Итак, господа, движение на юг в изысканном югендсти ле исторически не сложилось. Брошенные в морозилю войны и революции строительства чуть оттаяли лишь ] ранних тридцатых, когда проголодавшиеся архитекторь принялись за консервные банки конструктивистских Мое ковского райсовета или ДК Капранова. (Кто такой бы. Капранов? Зачем был? О, ранний склероз истории...) Сле дует помянуть также дом 96, занятый школой, собранны] в социалистическом раже за двадцать восемь дней из круп ных блоков (то-то тепло там зимою) или целую улицу Трак торную, устроенную подобным методом едва ли не скорее чем Господь сотворил мироздание.

Однако ничего исключительного в этом не было - и Ва сильевский, и Петроградская, и Выборгская стороны под грызались конструктивистскими зубками, выводившим] идеал Корбюзье отнюдь не из французских глин. Стекло бетонные игры заполняли паузу, после которой подняв шаяся на общенародных дрожжах империя голосом Леви тана объявила: говорят все радиостанции Советского Союза От Советского Информбюро. Наступило время крупны: форм и свершений.

Бог его знает, кто надоумил коммунистов переносить административный центр города на пустую площадку южной окраины. Вряд ли сибарит Киров, предпочитавший деловой классицизм Смольного и барскую роскошь жилья на Каменноостровском, всерьез относился к строительству нового city.

Однако в 1934 году Киров убит, а в 1935-м генплан предусматривает превращение Московского, то есть, прощения просим, Международного проспекта в образцовую улицу социалистического Ленинграда.

Главным архитектором тогда был Ной Троцкий. Строил он много, в том числе Василеостровский ДК, мясокомбинат и Кировский райсовет (с танцующим Кировым по соседству), но самым известным его творением был, конечно, грандиозный Дом Советов на Московской площади. Сюда планировалось перевезти всех городских чиновников, создав управленческий храм чище Зимнего и Смольного.

С Троцким и строительством Московского района связано немало легенд, что выделяет это место на фоне прочих (попробуйте, для сравнения, припомнить легенды Автова или Ржевки). Самая известная гласит, что Сталин присудил Троцкому за Дом Советов своего имени премию, но с условием: фамилию переменить. Ной Абрамович, у которого фамилия, в отличие от Льва Давидовича, была папиной, заартачился и в итоге очутился в Большом Доме, который тоже проектировал. Результат очевиден (почил в 1940 г.)...

В действительности было не так: Ною Троцкому, насколько могло повезти, повезло: он умер молодым, но своей смертью.

Другая легенда (отчего-то популярная в риэлтерской среде) повествует, что идея усадить начальство в Дом Советов развеялась в 1941 году, когда немцы стали использовать десятиэтажную махину для артиллерийской пристрелки. На самом деле опять-таки было наоборот: в ное-вом ковчеге располагался наблюдательный артиллерийский пункт маршала Говорова, так что благодаря Дому Советов корректировали стрельбу мы...

Тем не менее, военный миф не слишком далек от истины. Как Первая мировая заморозила южную экспансию петербургского капитализма, так Вторая мировая остановила плановое громадье ленинградского социализма. Военного партглаву Ленинграда Жданова сменил Кузнецов, расстрелянного Кузнецова сменил Спиридонов, Спиридонова сменил Толстиков, вписывая партродословную в самый новый завет. Вот где-то между Спиридоновым и Тол-стиковым идея административного city на Международном проспекте и затерялась. А уж в пятьдесят третьем умер Хозяин, Международный проспект (кратко)срочно переименовали в проспект им. И. В. Сталина, и по проспекту им. И. В. Сталина из Москвы в Ленинград въехала эпоха иного имени, чина и звания.

Ну вот. Верные сыны коммунистических идеалов, руководители города Ленина на Московский проспект не поехали. Чем факт постройки нового city - в том самом, из школьного английского значении - ничуть не умалялся. Ибо мы судим город с позиции не сынов, а пасынков. Представьте мысленно, что вся блочная, муравейная шваль Гражданки, Озерков, Веселого поселка заменилась колон-надным многопудьем зрелого сталинизма, - и вы оцените и продуктивную силу идеи, и восторг, с которым она была массово принята.

Восьмидесятишестилетний архитектор Фромзель, сам строивший на Московском знаменитый 202-й дом (с кинотеатром детского фильма, в угоду которому квартиры объединялись адом бесконечных коридоров), с восторгом произнес: "В сорок первом году, первого июня, я получил ордер на трехкомнатную квартиру на Московском проспекте! Из коммунальной! Я жил на шестом этаже на Лиговке, с семьей, две дочки, дрова, пятеро соседей, лифта нет - в общем, ужасно. И вот я переехал и утром просыпаюсь - солнышко, я в отдельной трехкомнатной квартире. Это было, как выиграть по трамвайному билету в лотерею миллион!.."

Новый сталинский город, выросший на Московском проспекте, был городом мечты честного советского труженика, инженера с ромбом на лацкане и фрезеровщика у станка. Десять метров кухня, три метра потолки, балкон и целых три комнаты: даже у тещи получается отдельная... Интересно, что впоследствии, когда мечта сунула нос западнее Буга, и "Литературная газета" стала обсуждать европейскую формулу "всем по комнате плюс одна", -изменилось и общественное представление о физических параметрах "сталинок". До сих пор многие убеждены, что дома на Московском таят шикарные апартаменты с двумя сортирами, комнатой для прислуги и с местом для консьержки. Ничего этого в массовой застройке нет; общегородские исключения, вроде "Русского пряника" или "Гимна колоннам", редки и хорошо известны, - но тем живучее миф.

В сущности, сталинские дома по своей внутренней организации были первыми семейными - в смысле, не общежитиями - домами, созданными по параметрам европейского среднего класса. Трюк состоял в том, что в СССР среднего (по европейским понятиям) класса не существовало. Предназначенный для социально однородных жильцов город стал незамедлительно заселяться пестрым коммунальным народцем.

Дикости в том никто никакой не видел. В конце концов в новых коммуналках царил иной дух: шершавый запах свежих обоев мешался с блеском нового паркета, и не было безнадеги текущих кранов и крашеных до половины зеленой краской бесконечных коридоров.

Наверное, довольно долго (и искренне) новые соседи ладили между собой. Социализм был построен, рядом располагались улица Победы и площадь Победы, и победа коммунизма тоже была не за горами. Стоило потерпеть.

"Странно, - как сказал один господин из Москвы, прослаивая слова столичным снобизмом, - что у вас не построили высотных, как в Москве, башен".

Как бы да. Могло быть. Легко вообразить эту ВДНХ с ее тучной и наивной раблезианской символикой: две симметричных высотки - символ двух столиц, 900 окон - 900 дней блокады... Но, с другой стороны, ничего странного: московские семь высоток были любовью Хозяина; а Спиридонов и Толстиков, чувствуя это кожею партбилетов, не решались оспаривать любовь. (Забавно, что в Москве высотки поначалу планировались тупокрышими, как американские небоскребы. Но однажды Хозяин обронил что-то про шпили - к утру они были в проектах...)

Впрочем, проспект и так получился хорош. Все, без чего умирал, цепенея каменно в невской гусиной коже Петербург, здесь наличествовало в изобилии, достойном великой страны. Вот вам широченное, с разделительной полосой, шоссе, ширине которого поспособствовала скотопрогонная дорога. Вот - первое в городе электронное табло над ВНИИМ, дабы всякому ведать свой час. Вот - первая ленинградская десятиэтажка. Вот (дом 114) - образцовая социалистическая фабрика-кухня. Фонтан в Парке Победы - одиннадцать метров в высоту, выше "Самсона". Не случайно стасовские Триумфальные ворота в 1936 г. разобрали, ссылаясь на помеху транспорту (одной империи всегда мешает другая). И не случайно в 1956-м восстановили, торопливо объяснив былой вандализм созданием противотанковых укреплений (новая империя всегда использует триумф империи прежней).

Московский проспект стал первым модным спальным районом. Здесь (могло быть такое при царизме?) научно рассчитывали количество магазинов на душу населения. Здесь летним утром двигались оранжевые поливальные машины. Здесь, как иголкой втай, шился под землей, прямо под проспектом, рукав метро (про "возвышенный метрополитен" начала века никто не вспоминал). Не случайно новое московское имя так этому проспекту шло. Солнце, простор, зелень, свеженький кафель в ванной, первые личные автомобили - Пименов здесь мог бы писать "Новую Москву".

Прошу прощения за навязчивость повтора: представления об исключительном качестве "сталинского" домостроения ~ миф, господа. Сильно нужно намучаться в муравейниках типовых новостроек, дабы поверить в него. Но недвижимость и сама по себе миф, сгусток надежд и претензий: мы платим не за кирпичи, а за свои представления об их ценности.

Революция 1980-х (если вы помните) удивительно повторяла красноблузочную сестренку тем, что крушила прошлое, не созидая будущего. В Ленинграде-Петербурге не появилось новых стройплощадок, но начался социальный передел старых районов. Теперь, оценивая заново перекроенное городское пространство, понимаешь, что каждый район отрабатывал свою версию социального равенства.

Так прошла, получив под дых локотками там-и-сямных "хрущеб", толстосумная любовь к Черной речке. Так не вспыхнула пожаром искорка любви к центру, ибо материальный избыток петербургской истории историю обесценивал.

Новые русские ценили не старые камни, а крепкие стены, - и дружными рядами иномарок двинулись на Московский проспект.

Он не долго соответствовал потребностям богатого племени: слишком быстро менялись взгляды на то, каким должно быть хорошее жилье. Двухкомнатная квартира с чешским кафелем больше не устраивала приподнявшегося на

Турции и Китае торговца, а сталинская "трешка" с фанерованными дверями жала в плечах семейству финансиста. Некоторые с отчаянья закупали квартиры гроздьями, устраивая объединения по горизонтали и дуплексы по вертикали. Обязательный ремонт обнаруживал неприятные вещи: перекрытия оказывались деревянными, замены требовала вся отопительная разводка, а в пробиваемой между квартирами стене вдруг обнаруживался швеллер, на котором, быть может, держался весь дом. Выяснялось, что немало "сталинок" возводилось заводским самостроем -по городским чертежам, но силами местных ОКСов...

Однако богачей это не останавливало: деваться больше было некуда. Не в силах обеспечить качественное жилье, Московский проспект мог обеспечить реальную социальную однородность. Именно здесь богатые люди впервые заговорили не о приватизированных квартирах, а о кондоминиумах, жилищных товариществах. Ну, раз не вышел Ленинград-city, пусть будет Петербург-town, для тех, кто способен отгородить, выделить, защитить свой участок земли, подъезд, дом.

Показательна в этом смысле история дома 151, больше известного как "Русский пряник" (был в нем когда-то такой магазинчик, оставивший после себя двусмысленно сладкое имя). Он явился той бусинкой в насыщенном деньгами растворе городского бизнеса, вокруг которой пошла кристаллизация нового жизнеустройства.

Строили "Пряник" в 30-х гг. зэки для начальства НКВД. Что-то, однако, с начальством стряслось (шел как раз бе-риевский отстрел), и четырехкомнатные квартиры площадью в полтораста метров, с двадцатиметровыми холлами и двадцатитрехметровыми кухнями отдали коммунальщикам, которые готовили нехитрую жрачку на дровяных печках, еще не ведавших благородной золушкиной судьбы в смысле преобразования в камины.

Первые перестроечные новоселы, занявшиеся расселением коммуналок, купились, понятно, на эти параметры. Второй слой был привлечен запахом новой жизни, причем буквально. "Как только мы вошли в подъезд, сразу почувствовали запах гарцовки. Это означало, что в подъезде идет не один, а сплошные ремонты".

Потом дошла очередь до подъезда. По четвергам, к восьми вечера подтягивались на общие собрания, спорили до хрипоты об устройстве охраны, радиотелефоны мяукали, кто-то говорил: "Крышу надо менять" - и понимающие веселились, ибо на этот раз речь шла о кровельном железе. Суммы, между тем, на ремонт подъезда получились внушительные. Комната охраны с умывальником и сортиром выходила в цену "жигуля". Жильцы из прежних хватались за сердце и перечисляли заслуги перед Родиной. Жильцы из новых предлагали съехать туда, где по заслугам и платят (волчий закон капитализма). И социальные ряды смыкались плотнее.

Всякое бывало. Ушел в бега нанятый управдом, прихватив с собой... ну, в общем, прихватив. Пошумели, однако вдогонку не пустились: деньги увели у всех сразу, что в пересчете на каждого не так уж и много.

"Нравится наш дом?" - "Да, но с виду страшненький". - "Будем ремонтировать". - "Все равно, знаете, в Питере человеку с деньгами глупо жить не в центре". - "Там бомжи по парадным, а здесь я могу в квартире дверь вообще не закрывать".

Московский проспект по своей метрике - район middle class, а никак не up middle class и уж тем более не богатеев. То, что сюда стали селиться богачи, свидетельствует не только об испорченности вкуса nouveau rich, но, главным образом, об огромной тоске по чистому двору, безопасному подъезду и близким по образу жизни соседям. Не Каменноостровский и не Литейный, где еще долго соседствовать народному артисту, торгашу-миллионщику, отставному партлидеру и компании алкоголиков, - а именно сверкающе московский Московский, с его стандартными схемами квартир и оттого стандартными схемами расселений, дал возможность развеять эту тоску.

Мода на Московский в среде богатых петербуржцев есть показатель бедности нашего города. Петербург небогат, и даже богачи вынуждены вычерчивать квартирный идеал по шаблону полувековой давности. Уход нуворишей с Московского будет означать, что город достаточно разбогател, чтобы расправиться с заплеванными подъездами центра, развернуть пригородное строительство или создать с чистого листа новый спальный район, где душ при каждой спальне будет так же естественен, как автомобиль при каждой семье.

Вот тогда, лет через пятнадцать, Московский станет районом для среднего класса - людей с доходом в $3000-$5000 в месяц (которому, судя здраво, и соответствуют "сталинские" "трешки").

Советская история и постсоветская слава не спасут социальный статус Московского района от понижения котировок, но сохранят лидерство на фоне прочих "сталинских" районов. И банковский служащий будет к женитьбе покупать квартиру у метро "Нарвская", рассчитывая к рождению ребенка перебраться к "Парку Победы", - как, впрочем, он это делает и сегодня, толкая вперед историческое колесо.